|
|
Елена Лапшина
ВОЛОСЫ ВЕРОНИКЕ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Проза
Косицкий не был странным. Он доказывал это всю жизнь. К сорока шести годам – облысевший – он стал носить женский парик. Цвет синтетических волос был вульгарного жёлтого оттенка. Но из-за дикой неестественности казался натуральным.
С восьми лет его любимой книгой была «Энциклопедия военного костюма от древности до наших дней» четырнадцатого года издания. Мальчиком он обрёл её в огромной шестнадцатиметровой комнате коммунальной соседки. Но, вытянув книгу из-под тумбочки, был тумбочкой придавлен, – энциклопедия заменяла мебельную ножку, – но это была не беда. Бедой стала швейная зингеровская машинка, прибившая маленького Косицкого чуть не до смерти. За свои страдания – а пуще за ор – Косицкий получил в подарок книжку с солдатиками.
Косицкий так и не осознал, что перелом шейки бедра лишил его радостей дворового футбола и воскресных драк. Книга с толстыми жёлтыми страницами заменила ему активный досуг. Конечно же, он её не читал. Его бы даже удивила мысль её прочесть. Косицкий приходил в радостное возбуждение, рассматривая человечков, нарисованных уверенной рукой, даже как бы играючи нарисованных. Все солдатики были отчего-то носаты. Но не по правильному – не по мужски. Их остроносие делало их похожими на любопытных переодетых дам. Второклассник Косицкий сравнивал, например, голоногого лучника с перьями на голове и солдатика в короткой ночной сорочке с рюшами, с мечом и круглым щитом, а так же других солдатиков – наугад. Но по всему выходило, что это всё та же переодетая дама. Косицкий уличал её в мелких переодевальческих хитростях, как то изменении формы рук или ног, лохматости бровей и длины волос. Но любопытная дама тоже – только казалась дамой, потому что была переодетым солдатиком. Косицкому она особенно нравилась в пышных кружевных кальсонах, с подкрученными усами и острой бородкой. У неё было задиристое и хитрое лицо. Но главное – прекрасные завитые волосы под широкополой, ухарски заломленной шляпой. Косицкий даже один раз поцеловал даму-солдатика, и тут же втянул голову в плечи, словно ожидая подзатыльника.
Значительно позже – в третьем классе – Косицкого научили играть в дурачка. И он помнил, как его охватила та же радостная дрожь, когда трефовый валет, побивший его «червонец», оказался потёртым подобием переодетой дамы. Косицкий так и спросил, не дама ли это. За что был по-детски жестоко осмеян, но тут же прощён как новичок игры и инвалид, – все знали, что на Косицкого в детстве свалился «зингер». Но мало кто задумывался – на злое счастье Косицкого, – что швейный барон упал ему на ногу, а не на голову. (До поры Косицкий не понимал, что это счастье, а поняв, стал его отвергать.) В тот счастливый день Косицкий выменял у дружков замусоленного валета, отдав четыре кубинских марки – по одной на нос, – и точилку для карандашей в виде космонавта, окончательно снискав репутацию парня, про которого говорят – «того». Замену валету нарисовали на восьмушке клетчатого листа, снабдив перекрещенными костями и надписью «не влезай, убьёт». Так было даже удобнее, потому что все теперь знали, у кого валет, и подумывали – не заменить ли для удобства и другие карты в колоде.
А настоящий – переодетый – валет-дама был спрятан Косицким в жестяной квадратной коробке из-под зубного порошка «Жемчуг». В этом «сим-симе» оставались ещё две марки, отцовская фотокарточка, коробка спичек «Гигант» и пригубленная вонючая сигарета «Астра» без фильтра. (Мать Косицкого не выносила табака, и Косицкий приноровился открывать-закрывать коробку почти мгновенно.)
Упорный Косицкий сравнил переодетого валета с многократно переодетой дамой; сомнений не было – это была она: постаревшая, с тем же полулисьим-полуптичьим лицом и в длинных кудрях. Теперь – на карте – видимо, из привычки к переодеванию, она прикидывалась военным юношей. Но безуспешно. Ею и её так часто били, что кожа на безусом лице сделалась жёлто серой, как у старухи. И, понимая, что делает что-то стыдное, Косицкий снова поцеловал её.
Косицкому с волосами не повезло. Сначала его брили наголо, оставляя от волос только чубчик, потом, как взрослого, стригли в мужском зале под пионера, потом – под ёжика. К тридцати годам волосы стали выпадать сами.
Косицкий не мучил себя керосинными притираниями и давящими повязками, – он себя пышноволосым – представлял. И даже, когда смотрел в зеркало, то, как в детстве, видел то, что воображал. Если в шесть лет ему мерещились в кронах московских тополей тряпичные белки из кукольного новогоднего представления, то и дожив до обширной лысины, он видел в отражении – длинноволосого кудрявого солдатика с носом, поразительно похожим на свой. В то же время, Косицкий всегда понимал, что белки – это белки, а он – это он. Но видел то, что видел.
К упомянутым уже сорока шести годам Косицкий, похоронив мать, сделался одиноким обладателем длинной комнаты с почерневшим от времени потолком. За счёт отселения жильцов и сноса перегородок, в его коммуналке осталось три комнаты вместо шести. ЖЭК соединил его однооконный вагончик с хоромами покойной соседки – тёти Раи – дарительницы книги, – и получился уже совсем другой вагон: в два окна по торцевой стене и в одно – по фасадной. Потолок был одинаково чёрен по обе стороны снесённой перегородки, но лепнина осталась только на покойницкой половине. И оттого перегородка продолжала незримо существовать. Всё тётьрайское имущество было вывезено какой-то комиссией. Из вещей осталось мутное, облупившееся изнутри зеркало в пол человеческого роста, намертво прибитое к стене.
Косицкий не мог привыкнуть, что территория, на которую всю жизнь он заходил только с разрешения, теперь принадлежала ему. Переходя по житейской надобности границу, он начинал двигаться деликатно. Тётя Рая продолжала присутствовать в его сознании, и теперь они как будто бы жили вместе. Раз Косицкий вместо своего отражения увидел в мутном зеркале её: под пыльной поверхностью между лопнувших пузырей амальгамы тётя Рая словно бы витала в облаках.
В тот день Косицкий встретил Веронику. Она мыла парадное, похожая на улана в туфлях на каблуках. «Куда прёшься, товарищ», – сказала Вероника, незлобно обмахнув тряпкой ботинки Косицкого. И Косицкий размяк.
Вероника была идеалом красоты. У неё был вздёрнутый острый нос – крючком кверху и толстый волнистый хвост, забранный резинкой ниже затылка. У неё были даже маленькие пушистые усы, и она носила косую сажень в плечах. Косицкий ухаживал за ней, как подсадная утка, то есть не делал ничего. Всё, что он умел – это маячить. Желтоволосый Косицкий в густом синтетическом парике, снедаемый пыльной московской жарой, ходил через парадное по нескольку раз на дню, каждый раз молча и опасливо кланяясь новой консьержке. Через три недели журавлиных поклонов они заговорили и уже здоровались словесно, как люди. Но объяснения между ними так и не произошло. Косицкий приносил ей мороженое, а она кивала ему и хмуро улыбалась из тесноватой конурки, а потом также молча перебралась в его вагон, прицепленный к общему коммунальному составу. И жизнь их тронулась.
Косицкий женился на Веронике. Он изнывал от незаслуженного счастья, стоя в жёлтом парике среди малознакомых званых гостей и глядя на пенсионного возраста молодую в кремовом кримпленовом пиджаке. При звуках её голоса он содрогался, припоминая её в минуты близости, когда Вероника звучала, как контрабас, и рядом с ней Косицкий напоминал себе тихую виолончель. Когда закричали «горько», Косицкий, привстав на носки, поцеловал – одетую, как дама – Веронику, ощутив верхней губой её жёсткие уланские усы. Гости, раздухарившись, стали считать им «один, два-а, три-и…», и Вероника улыбчиво тупясь, отстранив Косицкого, тихо пробасила: «Полно».
Гуляли сдержанно и недолго. После гостей молча мыли посуду, скупо и весело переглядываясь, и Косицкий ждал того несказанного счастья, когда Вероника в сумерках грузно сядет на край постели и станет чесать свои тяжёлые лошадиные волосы, тщетно распрямляя – одну за другой – жёсткие волны. Потом, намотав на палец очёски, сделает из них волосяного жука и кинет в форточку.
Косицкий никогда не видел, чтобы Вероника смотрелась в зеркало. Когда одевалась, и когда причёсывалась, она сосредоточенно смотрела вглубь себя, как будто прибирала себя не снаружи, а изнутри. Как-то утром, проводив Веронику до её конурки в парадном, Косицкий вернулся в квартиру и попытался, как она, не глядя на себя, приладить парик. Но, то ли опыта его было недостаточно, то ли смотрел он как-то не так, затея его не удалась. Он обнаружил это вечером, возвратившись домой. Косицкий удивился, что за день не был никем осмеян. Конечно, он знал, что за тихость на него смотрят сквозь пальцы. А за сорок с лишним лет все знавшие его уже устали крутить пальцем у виска. Но Вероника… Косицкий разбушевался, – он хотел уже целый вечер досадливо с ней молчать. Но Вероника смотрела на него, как всегда, с тихой набыченной радостью. И Косицкий помягчел.
В конце осени Вероника почувствовала себя нехорошо. Она стала худеть и желтеть, и делаться всё больше похожей на себя в старинной книге с солдатиками. Косицкий ходил с ней в поликлинику, и они долго терпеливо сидели в очередях. Однажды врач попросил зайти Косицкого одного. С тех пор Косицкий плакал по ночам – так же тихо, как в детстве, – чтобы не разбудить мать. Вероника просыпалась, прижимала его к груди и качала. И её контрабас выводил приглушённое «аа-а… баю-бай…». А утром они снова шли в поликлинику. Когда Вероника исчезала за белой дверью, виолончель Косицкого выводила немое «уу-у… баю-бай…». Он, забывшись, качал Вероникино пальто с потёртым мерлушковым воротником, и очередь старалась не смотреть на всхлипывающего мужчину в женском парике набекрень.
Веронику забрали в больницу. Косицкий ездил к ней через весь город, а по вечерам смотрел свою книгу с солдатиками, где на каждой странице была Вероника, которая уже не казалась переодетой, потому что Косицкий знал, что это была она. И трефовый валет, и отцовская фотокарточка, и отражение Косицкого – всё была она – Вероника. В больнице ей остригли волосы и обещали отдать Косицкому, но не отдали. Кто-то украл их; «наверное, на шиньон» сказала медсестра. И Косицкий представлял главврача, примеряющего поверх колпака длинные тяжёлые волосы. Косицкий представлял, как тот чешет их и кидает в форточку волосяных жуков.
Косицкому казалось, что прошло очень много времени, прежде чем он снова увидел Веронику дома. Он привёз её на метро, и они долго шли через парк и через двор, и Косицкий держал её, повязанную платком на старушечий манер, под руку. И воздух пах елью. Косицкий отвык от настоящей Вероники. Он заглядывал ей в глаза, но какое-то немое родство в нём угасло. И она молчала не от встречи, а потому что снова смотрела в своё глубокое зеркало. Косицкий потрогал парик, который теперь носил вместо шапки. Они остановились перевести дух. «Вероникочка», – сказал Косицкий.
Дома, преодолевая неловкость, Косицкий суетился, беспрестанно выбегая на кухню что-нибудь принести-унести. Вероника почти ничего не ела. Но Косицкий долго гремел на кухне посудой, не смея представить, как он войдёт в комнату к Веронике. Когда он вошёл, она стояла на той половине у зеркала, но смотрела не на себя – не на свою непокрытую безволосую голову – ей что-то виделось за пыльными облаками, может быть, тётя Рая. Косицкий подошёл к ней, встал на цыпочки и погладил по лысой голове.
Вероники не стало в самом конце весны. Косицкий сам копал могилу в непрогретой глинистой земле. В могилу набегала вода, и Косицкий выбрасывал воду и землю из ямы, и они снова стекали вниз. Погода была хорошая, и хоронили Веронику почти все, кто жил во дворе: заказывали машину, покупали венок, везли свои лопаты и табуретки под гроб. Общая занятость делала всё – даже похороны – обыденностью и трудом, вроде субботника. Быстро и деловито забили гроб, и с хлюпающим звуком спустили в могилу, как спускают со стапелей корабль. Он покачнулся и заколыхался на воде. На него стали бросать горстями утекающую сквозь пальцы грязь. Кто-то подтолкнул Косицкого – мол, давай и ты. За его спиной уже разливали водку, и пили «за упокой», закусывая сушками и молодой редиской. Косицкий зачерпнул рыжей грязи, но передумал, – поднял руку, точно не видел в ней земли, и грязная жижа потекла ему в рукав, потом по лицу. Он снял парик и, не глядя, наугад бросил его в могилу.
|
|
