|
|
Александр Москаленко
Тонкий срез бытия
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Поэзия
* * *
А утром ты дразнила попугая...
Он верещал, глазищами пугая,
но ничего ни капельки не понял.
Он думал: ты такая, как вчера -
а ты держала зябко на ладонях
густые голубые вечера,
которые нас ожидают завтра,
и выронила хрупкий шар внезапно,
а он – холодный, тайный, непрозрачный –
остался цел.
А позже мы на даче...
А может раньше?..
Ты не говорила,
и шар огромный за спиной держала,
и пальцы неожиданно разжала,
и он разбился...
Где же это было?
И было ли?
Я должен это вспомнить:
ладони, шар и лепет попугая,
и ты, любимая – желанная, другая
и непослушная, как маленькая пони...
Я собирал растерянные мысли,
как апельсины, падали минуты
и уходили прочь часы и числа.
И возникали вновь.
И было утро.
А утром ты дразнила попугая...
Я ВИНОВАТ
Я виноват, что снег сошёл
и кончилась зима,
что неба парашютный шёлк
ложится на дома.
Ещё я виноват, что дождь,
как слёзы на щеке,
что ты меня так долго ждёшь,
что холодно руке.
Любимая, я виноват –
не переубеждай –
в том, что тревожный Ленинград
похож на терпкий май.
Я виноват – и ты права –
что не горю в огне.
А в том, что город есть Москва –
я виноват вдвойне.
Я виноват, что ты одна
и я совсем один.
Моя огромная вина,
что рядом не сидим.
Не возражай, не прекословь,
не торопись, молю –
я виноват, что есть любовь
и я тебя люблю.
* * *
И снова – обморочный май,
на откровение похожий –
хоть пригоршнями собирай
рассвет, сиреневый до дрожи.
И будто по моей вине
на рубеже тысячелетий
застыли в горькой тишине
раскидистого ветра плети,
и позабытой "давно",
и неизбежное "когда-то"...
Любимая, не пей вино
перебродившего заката.
* * *
Моя осенняя звезда,
нет, не тебе печальной быть.
Любовь – солёная вода,
которую не пригубить.
Асфальт следов не сохранит,
рука забудет о руке.
Любовь – не мрамор, не гранит –
тень влаги на сухом песке.
Асимметричная беда
естественна, как апельсин.
Вода прозрачна, как вода.
А дождь солёный моросил...
* * *
Облака - как застывшая жизнь в мезозое –
скоро вымрут, оставив рассеянный свет.
Птица в небе подвешена вниз головою –
твой пернатый, как сон, исчезающий след.
У деревьев согрелись озябшие руки –
значит снова весна, значит снова спешить,
значит снова ловить запоздалые звуки,
чтоб сонату любви запоздало сложить.
Не хочу собирать одинокие ноты
на границе, где лунный кончается свет,
если в сердце поет ожиданье полета,
если небо хранит исчезающий след.
* * *
Примерь, душа, прощальную Москву,
не будь такой торжественной и хмурой.
Замедленно сквозь снег едва плывут
размытые вечерние фигуры.
Как хорошо в прохладном забытьи
пронзительную чувствовать истому.
А за окном, вращаясь, ночь летит
печально, ненавязчиво, бездомно.
Легко любить в объятьях февраля,
когда глаза не отражают света...
А по утрам так сны мои болят,
как вымершие от тоски планеты;
в том, видно, есть какой-то скрытый смысл,
и я не зря родился, рос и вырос.
С календаря сорвался чистый лист,
истлевший, как египетский папирус.
* * *
О.Т.
Поздравляю с зимой и с морозом,
свисающим с ветки декабря!
Пусть совсем поседел на стене календарь –
поздравляю с зимой,
и с отвесным неистовым ветром,
и с печалью, что светится, словно балтийский янтарь.
Ах, метель!
Ты, как наша судьба –
осыпаешься сухо
с задрожавших ночей, что случайно коснулась рука.
Сердце бьется в снегу и вздыхает протяжно и глухо,
словно конь, потерявший на полном скаку седока.
Успокоимся.
Нам не впервой кочевать по просторам
по-январски скрипящего неба,
надеясь успеть
до рассвета вернуться в засыпанный временем город,
где звенит и печалится осени ломкая медь.
* * *
Лишь кони сквозь ветер!
Как воздуха много.
Опасно лететь сквозь печаль и пургу –
есть риск захлебнуться январской дорогой
под частые всхрапы коней на скаку
и наши российские гулкие дали,
что даже глазам не измерить вовек,
где звезды начищены, словно медали,
об острый, тревожный, немыслимый снег.
Легко затеряться в степной круговерти.
Лишь кони сквозь ветер...
Лишь зимы в лицо...
Лишь долгий полет...
И хоть я не бессмертен –
не страшно разбиться в конце-то концов!
ИНСТИНКТ
соединенья слов в печаль
похож на таинство
пространственных изгибов
гончарных снов,
скрипящих по ночам
под жирным небом древнего Магриба.
Таков обычай – вновь соединять
цвета и звуки – и – цвета и звуки.
И обжигать их, сидя у огня,
баюкая натруженные руки.
Соединенье букв – и – букв – и – букв:
не в этом ремесло мастерового –
а чтобы стих,
с чужих сорвавшись губ,
преобразил затёршееся слово.
ТОНКИЙ СРЕЗ БЫТИЯ
назову по незнанию – жизнью.
В заповедной стране,
где бессвязно грустить довелось,
белый лист искажает с рождения чёрные мысли,
неуместные,
как на зеркальной поверхности гвоздь.
Вбитый в центр расходящихся трещин
в ладони пространства –
я случайный набор из молекул любви и тоски...
Сколько маршальских жезлов в моём умещается ранце!
Как широкие рамки дарованной жизни узки!
У забвения –
привкус осеннего низкого неба:
только капли дождя отражением не дорожат
в зеркалах бытия.
И не кажется больше нелепым
рассекающий блеск опускающегося ножа.
|
|
