|
|
Александр Москаленко
Вектор слова
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Поэзия
Я
продолженье завтрашнего дня,
которое сквозь прошлое проходит
от человека – к рыбе – нематоде –
листу – молекуле – протону – пустоте,
рождающей больное время.
Стенокардия молодой Вселенной – я.
Я – продолженье завтрашнего дня –
нанизан на струну тугую,
как нередкий жук в коллекции коллекций.
Я – медленно вращающийся мрак,
подверженный влиянию конвекций,
конвенций о ненападеньи
на себе подобных
странников из бездны в иную бездну.
Хрупкая струна не оборвётся никогда.
Исчезнуть – нельзя.
Воскреснуть – не дано.
Стена.
Кардия — на неведомой латыни
шифрует имена,
и письмена,
и прочие фальшивые святыни.
МЫ ЗАДАНЫ
себе в условиях задачи,
рассчитанной на незакоренелый ум.
По улице грачи тяжеловесно скачут,
пытаясь полетать над полем пыльных клумб.
Их церемониал тосклив и предсказуем.
Неправильный июль на крышах опочил.
А я твою печаль опять преобразую делением на два.
Настырные грачи осваивают створ полупрозрачной выси
меж солнечных лучей протискиваясь зря.
А я остановлюсь на длинной биссектриссе,
помноженный на боль листков календаря.
А я в который раз заведомых ответов не знаю...
И опять пытаюсь сгоряча решение найти,
пренебрегая летом,
где скачут тяжело сутулясь два луча.
БОЯЗНЬ
разомкнутых пространств
прилипчивей, чем тамагочи.
Переплетенья многоточий
способствуют впаденью в трансцендентное
(о, обаянье высоколобых длинных слов!)
непонимание основ.
Мне нравится непониманье!
Таинственная жизнь травы,
которая растёт как хочет,
мне непонятна.
Как и, впрочем, движенья женщины.
У выхода из подсознанья
в приплюснутую сферу чувств
замена минуса на плюс
возможна, как и предсказанье
полуразомкнутых пространств
едва наметившихся связей.
И хочется быть несуразней,
впадая в трансцендентный транс.
ИСКАТЕЛЬ ИСТИНЫ
в пустой бутылке Клейна* -
предубеждённый практик-геометр -
подвержен мудрости и грусти безыдейной,
бесплотной, словно эллипсы планет,
прибитых крепко к тусклому светилу
в периферийном пыльном рукаве
галактики. Одной из многих.
Было ему пять лет.
И сорок лет.
В траве лежала перекрученная лента,
потерянная девочкой в очках.
... А Мёбиус смеялся откровенно
и истина в пергаментных руках
просвечивала сквозь бутылку Клейна,
теряясь в пропылённом рукаве
потёртого камзола.
Муравейник самодостаточен,
как лента на траве.
_____________________________
* Бутылка Клейна - трехмерная проекция
простейшего четырёхмерного объёма
ОСКОЛОК
разбитого зеркала не отразит
бессмысленный взгляд нарисованного акварелью
просевшего неба, которое тихо висит
над плёнкой немытого воздуха.
Вкус карамели, и запах лаванды, и шелест грибного дождя –
приметы ушедшего времени – неповторимы,
как взгляд обратившего город в руины вождя
на пыльном проспекте последнего – Третьего Рима.
Я знаю немного, но знаний бессмысленный груз
меня пронизал, как жакан из случайной двустволки.
Как время пульсирует!
Я непременно вернусь –
и мир отразится во мне, как в зеркальном осколке.
СОБЫТИЙ ПАРАЛЛЕЛОГРАММЫ
наложены на плоскость стен.
Как филигранны эти рамы
с прожилками прозрачных вен
на выщербинах позолоты!
Изображения – парят
(приспособлений для полёта
не знали двести лет назад).
Но в раму втиснутый нелепо
почти кубический объём
воображаемого неба, –
где мы растворены вдвоём,
как рафинад,
в воде столетий, –
мерцает в древней темноте музея.
Ветер незаметен,
но существует на холсте.
ЛЮБОВЬ
переходящая в печаль,
печаль, переходящая в сомненье...
Чуть слышный вздох у моего плеча,
прорвавшийся сквозь сети сновидений,
опровергает мудрость древних книг
о тщетности и бренности желаний.
Как баснословно долго длится миг,
когда мы балансируем на грани
определений смысла бытия,
в которых нет ни логики, ни смысла!
Как всё-таки узка ладонь твоя в моей ладони...
Опадают листья –
и сердце вновь фиксирует пробой.
И, отзываясь медленною болью,
печаль преобразуется в любовь,
чтоб искупить сомненье любовью.
НЕВНЯТНЫЙ ДИАЛЕКТ
слегка пожухших листьев
мне не расшифровать.
Лишь ветер не спеша пролистывает,
как роман Агаты Кристи,
аллеи тополей.
Случайного стрижа
неправильный полёт сквозь многогранник зноя
подводит без труда прозрачную черту
под перечнем надежд.
Ущербное звено я меж правильных людей, –
звенящий на лету остроугольный стриж,
пронзающий нелепо
пустую череду непостижимых лет.
Вибрирующий звук раскалывает небо –
и понимаю я невнятный диалект.
КАЗАЛОСЬ БЫ
какая блажь
в сферическом объёме утра
глядеть на скомканный пейзаж
в густых размывах перламутра
и неосознанно гадать
на жиденькой кофейной гуще
о том, – какая благодать
таится за углом в грядущем,
поигрывая тесаком
очередных преображений...
А в горле – как газетный ком
окаменевших выражений –
стоит замёрзшая вода
с вкраплениями перламутра.
И никогда,
и никогда не завершится это утро.
РЕПРОДУКЦИИ ОСЕНИ
чередою плывут –
крохи жёлтой амброзии,
смесь медовых минут.
Замирают растения
в регулярном саду.
С горечью неврастеника
шепчет в вязком бреду
покосившийся памятник
изуверских эпох.
Листья корчатся в пламени,
неизбежном,
как вдох.
|
|
