|
|
Александр Москаленко
Аллюзии любви
ПРОИЗВЕДЕНИЯ : Поэзия
Инфернет –
потусторонний мир,
скрытый за экраном монитора.
Пласт клавиатуры,
как клавир виртуальной музыки,
в которой проступает колдовская суть –
разум запеленат в паутину информации.
Забыться, и уснуть,
и, проснувшись, вспомнить –
половину, призрак, тень мелодии –
иной, запредельной жизни.
Фортепьяно и компьютер –
что творят со мной!
Я стою у кромки океана.
Я не знаю –
быть или не быть
в изменённой паузе сознанья.
Тёмным словом можно искривить
и разрушить сферу Мирозданья.
Аллюзии любви – аллюзии печали.
Гриппозный сумрак вдвинут ноябрём
в объём квартиры,
выгнутой лучами настольной лампы.
Мы сидим вдвоём за чашкою сомнительного кофе.
Планета завершает оборот.
Двенадцать.
К неизбежной катастрофе страна летит.
На лужах тает лёд –
температура нудного плавленья достигнута.
Клён до костей промок.
Я знаю результат соударенья Земли и капли.
Я могу меж строк писать.
Мы выбираем чёрный ящик.
Закончились и кофе, и вода.
Я понимаю:
ищущий – обрящет
и снова канет в бездну без следа.
Пронизывая слой за слоем воздух,
нарезанный неровными кусками,
я архаичен, точно паровозы,
чумазые, с помятыми боками.
Наивная, как поиск идеала,
стоит весна, распахнутая настежь.
В углу стола – граната без запала
и автомат, разобранный на части.
Да, это я –
в военной подготовке
измазанный, как тракторист в тавоте.
Страна меня не видит без винтовки
в пятнисто-грязном шустром вертолёте.
Да, это я –
весь в поисках пружины,
необходимой пуле, будто воздух, –
безумная деталь больной машины –
запаянный в неё, но слишком поздно.
Слоистый воздух ровно был нарезан.
Я возвращался из привычной школы.
А ночью снились пушки, и обрезы,
и вдавленный тяжёлым горем город.
Соударения пустот
не вызывают резонанса.
Сон соткан, словно лепесток,
из волокнистого пространства
с прожилками былых имён.
Разбавленная ночь струится,
не отражая наши лица
в размытом зеркале времён.
Как я устал безмолвно жить
и собирать глухие звуки
с лакричным привкусом разлуки,
как нищий жалкие гроши.
Вибрации небесных сфер
претерпевают искаженье.
В розетке скачет напряженье,
надсадно, точно Холстомер –
и падает совсем без сил,
и гаснут лампы и надежды.
При столкновении светил
тьма кажется ещё кромешней.
Жгут листья.
Рукописи всё-таки горят.
Я проверял –
в окоченевшем парке –
бросая в пламя с помощью грабарки
стихи и письма.
Впрочем, всё подряд.
И уносился серый пепел ввысь
с прожилками оранжевого света.
Заканчивалось чьё-то бабье лето.
Короткая заканчивалась жизнь
недужного тепла.
В который раз
в меня внедрялся пасынок ошибок –
никчёмный опыт.
И костёр был зыбок.
И всё горел.
И никогда не гас.
Скользит помпезная зима,
отягощая лапы елей
невнятным снегом.
Запотели провалы окон.
Бузина (пожалуй, всё-таки – рябина)
роняет крупные рубины,
как вы и думали – на снег.
Обрушился свинцовый век.
Тысячелетия вросли
в мою раздавленную душу –
я не привык пространства слушать
под сенью занесённых лип
(конечно – снегом).
Отчего же мы не становимся моложе
и не становимся мудрей.
Страна зияющих полей
ассимилирует пургу.
Мы были всё-таки любимы!
Минуты падают с рябины
и остывают.
На снегу.
Калейдоскоп.
Магический цилиндр.
Устройство превращения в узоры
цветных стекляшек.
Время – иллюзорно,
а плавится легко –
как стеарин,
и, застывая, принимает форму
людей и трав, деревьев и зверья.
Картонный мир вращается упорно
и вместе с ним во тьме вращаюсь я,
соприкасаясь острыми углами
с другой любовью, горечью, тоской
преображаясь в призрачное пламя…
Создатель,
поверни калейдоскоп.
А.К.
Девятый час.
Бесформенным куском
лёг сумрак у камина,
опасаясь свеченья ламп.
Вражда их испокон бессмысленна.
Необъяснимый заяц
проник сквозь щель в заборе у куста
и промышлять намерился капусту.
Вселенная, как водится, пуста
и в огороде, очевидно, пусто.
Расплывчатый пейзаж.
Течёт река.
Ей много лет, но выглядит моложе.
У зайца взгляд задумчив и лукав –
он крупный зверь и усидеть не может.
Как он велик!
Сильны его прыжки.
В окне камина медленное пламя
течёт меж дров.
Вершки и корешки
неправомерно делятся меж нами,
заросший шерстью заяц до бровей.
Тебе и в жизни не приснится бриться.
Расписанных бессмысленных ролей
не изменить.
Ни строчки.
Ни страницы.
Литая мудрость тёмных фолиантов
впитала тяжесть прошлого
(заметим, что время балериной на пуантах –
не семенит).
На полках в кабинете расставлены тома:
Монтень, Гораций,
Лукреций, Парменид, Хуй Ши, Спиноза, два Бэкона
(не будем препираться, где – Роджер, Френсис)…
След от папиросы в пустом стакане
со следами скуки
в пустой квартире со следами жизни
пустой вселенной,
взятой на поруки философами.
В чутком механизме познания необходимы сбои
(как палка сокрушающая спицы – велосипеду) –
чтобы нам обоим (включая Френсиса)
от истины не спиться.
Слова, слова…
Я их не понимаю,
листая ветхие страницы –
по-английски Шекспир мне не доступен.
Золотая осенняя тоска в глазах у близких
осин сквозит.
Испепелённый воздух
передвигается рывками вдоль дороги.
Тягучий дождь из матового воска
преумножает лужи.
Аналогий немало в нашей жизни.
Бедный Гамлет
встречается сегодня с бедной Лизой.
Я делаю из книги оригами.
Слова, слова…
А эпилог – так близок.
|
|
