Ольга Ивановна Татаринова
Non-fiction: «Кипарисовый Ларец», #2. Тамара Валентиновна
О НАС : История мастерской
Надо было идти к директору Тамаре Валентиновне (партийная, депутат Моссовета) договариваться. В феврале 1984 — душная, безнадежная пора: кажется, все уже застыло навсегда в отлаженном дисциплинарном баталлiоне казарменной государственности, под строгим гэбешным контролем, осуществляемым к тому моменту уже просто каждым встречным-поперечным по собственной инициативе, по собственному — чаще всего идиотскому, а иначе в подобных условиях быть и не может — разумению, в силу укорененной советской ментальности, лагерной, и дышать можно только не у дел; не у дел, не под чьим началом, ни в коем случае не в штате, не при «зряплате» — вне социума:
Холод, Господи, Твой полыхает по жилам пожаром,
пока вниз головой на столбе поржавелом фонарном
здесь вишу; заливает мне окна блестящим туманом —
не насытить души перевертышей мертвых дурманом.
Все-то мимо бежит, пролетает и вдаль уплывает,
пока взгляд мой внимательный в стражде по пяткам скользит,
и внизу подо мной всё подолы плащей заметают —
не узнает никто, кем кому и когда здесь хребет перебит.
Только время стоит стройным столбиком ртути витринной,
неподвижно оно и не мерит уже ничего,
и бесцельная крестная коновязь муки звериной
не искупит грехов, не спасет никогда никого. 1983
Человеку, знающему за собой т а к о е, — идти к депутату и партийке как-то... противно, что ли. А из-за того, что противно, как-то и неудобно: знаешь, что противно, но идешь. Но и думаешь при этом: дети — это хорошо, детей надо «брать на корню», в двадцать лет уже поздно, они уже мало что успевают прочитать, все запущено, вкус испорчен, язык не поставлен вовремя, в детстве... И взрослую часть студии — ту, что из москвичей — бросать жалко. Надо идти и договариваться. Надо идти. Надо.
Пришла, посмотрела на Тамару Валентиновну и вдруг, с первого же взгляда, почувствовала что-то родственное, будто знаем друг друга с детства, на одном стадионе выросли, только давно не виделись... Оказалось — действительно: спортсменка, мастер спорта, разумеется, как и у меня теннис, — в прошлом. Но договариваться оказалось легче легкого: в ней чувствовалась любовь к детям, и знание о том, сколько нужно вложить, чтобы получить результат. И она л ю б и л а р е з у л ь т а т ы: у нее, во Дворце со спортивным уклоном, с бассейном и баскетбольным залом, со спортивными бальными танцами — были-таки на счету чемпионы, даже олимпийские. Так что наши р е з у л ь т а т ы она заметила очень быстро, уже через год.
Но... Поэт не может быть как все. Не может видеть то же, что и другие. Не может видеть так же, как и другие — иначе зачем об этом вообще говорить? Не может думать о том же, о чем и другие, и уж тем более — то же думать о том же, так же думать. Ничего, кроме пошлости, из этого не получится. И это по каждому заметно. По каждому поэту. Приходится это тщательно скрывать, если хочешь соблюдать приличия. Я же существовала, и существую, как лесной сыч — независимо и одиноко, мне трудно соблюдать приличия. Люди — обычные, нормальные женщины на восьмичасовой отсидке, с 10 до 6, в рамках условленной лжи и чиновной формалистики, мечтающие поскорее очутиться на милой сердцу кухне или на даче, инстинктивно ощериваются лесным оскалом на всяческую независимость и нежелание играть в эти жалкие социальные игры: у них энергия направлена как раз на эту охранную борьбу в своем загоне, а мыслить — чтобы понять что-то еще и стать выше этого — они не умеют. Так было спокон веков, заговорить звериное в человеке и призван Орфей, но это — вообще, в целом, и процесс этот эволюционный неостановим, но некоторых же и разрывают, сжевывают и выплевывают: вся чаща усыпана костями орфейскими, вся история литературы. Чиновные установления не рассчитаны на поэтов. Они основаны на журналах, человеко-часах, педсоветах — в 11 утра, и день поломан. Никому не объяснишь, что поэт, писатель — очень занятой человек, что он работает двадцать четыре часа в сутки, притом с непредставимой для сидящих с 10 до 6 интенсивностью, пусть и у окна — в одном интервью мне так и случилось выразиться: поэт — это человек, стоящий у окна; что четыре часа присутствия — раз в неделю — должны бы стоить очень дорого, если бы жить по правде и по чести; но ведь никто вокруг не жил ни по правде, ни по чести, никто даже не знал — и уж тем более теперь не знает: кто смел, тот и съел — что чего стоит... Компромиссным вариантом стал отказ от обещанной зарплаты, ради которой и затеял все это дело Ян, более чем вполовину. Таким образом можно сказать, что цена многолетнего существования «Кипарисового Ларца» — это неоплаченный труд. Вообще, неоплаченный труд — это цена существования поэзии, настоящей, высокой поэзии, во все времена: от «Ем я мало», В. Моцарт — до «Прошу Вас принять меня судомойкой в столовую Союза писателей. Марина Цветаева» Служение высокому эгрегору — по эзотерике — предполагает полное бескорыстие и личную незаинтересованность, как и «суждение чистого разума», по Канту, так что, идеально говоря, муки честолюбия также снижают результат — да и душа, снедаемая честолюбием, не столь поместительна, я думаю, чтобы распахнуться перед всей красотой, музыкой и болью бытия, среагировать на все диспропорции падшего мира, игнорирующего поэта со всеми его болезненными и возвышенными реакциями. Писание в «Кипарисовый Ларец», на перспективу долгого сохранения ароматов жизни души — символический образ не просто одной благородной биографии великого русского поэта Иннокентия Анненского, а всей истинной поэзии: тайна ее долгожительства, почти что эзотерическая.
Это не значит, конечно, что служение высокому эгрегору исключено в условиях вложения сотен миллионов долларов в программы, скажем, по излечению от раковых заболеваний или увеличению продолжительности жизни — любое подобное служение общечеловеческому, а значит божескому делу требует известного или даже полного самоотречения, независимо от извне поступающей подпитки, поощрений, средств, частных или государственных. Другое дело, ч т о государства или частные лица требуют взамен, выполнения каких условий, какие вносят ограничения на уровне самого служения или на уровне результата: например, результат, доступный только богатым и власть имущим и т.д. Тут-то и выясняется, что на самом деле все пути ведут в Рим, что цели служения высокому эгрегору, как правило, запредельны, сроки отодвинуты в плохо обозримые суетным Римом дали, а заболевание раком — это заболевание духа всего человеческого коллектива, коллективного организма, и деньги, стало быть, надо вкладывать настолько же в поэзию, в образование, в духовную культуру, насколько и в медицину.
Но главное было не в этом. Главное было — что я побаивалась прихода в студию детей, с которыми не имела дела после собственного детства, забыла о них и думать, забыла думать, а тут невольно вспомнила, как непросто мне было с ними т о г д а, начиная с первого класса, как постепенно разминовение минут, мыслей, чувств, жизненных приоритетов привело сначала к инстинктивной, а потом и осмысленной раздвоенности: внешней поведенческой открытости, общительности, бурном участии, с полной отдачей, в коллективных мероприятиях, будь то дворовая или студийная театральная постановка, выступление на вечере, на концерте (в музыкальной школе, в филармонии) — но только в тех случаях, когда п р о с я т, п р и г л а ш а ю т к участию — при полной внутренней замкнутости, скрытости, изолированности внутренней жизни, носящей, не исключено, и по этой в числе прочих причин депрессивный, тоскливый оттенок; ощущение полного одиночества, пронесенное через всю жизнь — из кромешного в неразделенности души, умственных устремлений и интересов детства: болезненный бихевиоризм, корни которого в непросматриваемой тьме внешних и внутренних причин: в духовной тьме незрелой души, не лишенной, однако, фитилька, генетического или эволюционного, бог его знает: способности, если и не готовности, к выработке в этой кромешной тьме эго собственного, из самой себя, света. Эти темноты эго, предположила я много позже — много, много позже, — его (эго) мучительные вожделения, неудовлетворенные страсти, вкупе со вразумляющим сознанием: осознанием и сочувствием миру, жизни — и есть рисунок личности, светотень поэзии, ее предмет, если хотите.
Побаивалась, во всяком случае, настороженно ожидала, готовясь дать хитроумный демагогический отпор, идейного вмешательства в работу студии дирекции, начальства — чего совершенно не было в МФТИ, хотя на занятия пару раз и заглядывали некие неопознанные лица. Но наверняка, считала я, в составе студии кто-нибудь да находился из служащих по нескольким ведомствам, о чем мы были наслышаны еще в литинституте. Но не придавала этому никакого значения и ни малейших коррективов эти соображения не вносили в то, о чем я там говорила. Здесь же — детское учреждение, возможно, натиск будет открытый, явный, идиотский, совковый, и я его ждала с минуты на минуту.
Первым же делом Тамара Валентиновна предоставила для занятий идеальное помещение: Музей боевой славы, представлявший собою — тогда, в феврале 1984 года, — не без Ленина в полтора человеческих роста в углу, но прекрасный актовый зальчик мест на шестьдесят-восемьдесят в аквариуме застекленной пристройки, что сразу же дало возможность устраивать вечера поэзии с участием самых видных поэтов тогдашнего андеграунда. Директор приходила на эти вечера, минут по двадцать сидела-слушала, заглядывала на занятия, ни слова не говоря, поднималась и уходила — но чувствовалось, что ей нравилось. (Мне бы хотелось, чтобы она всегда сидела со мной рядом, моя дорогая, милая Томочка, — в ней чувствовалась уверенность, решительность, сила, какой от роду недоставало мне, по крайней мере, на этих частотах: организационно-хозяйственных, деловых, жизненных; мы бы сидели в плетеных креслах, одна против другой, в больших шляпах, узорчато пропускающих падающий на лица свет, с чашками чаю в руках — и молчали. Ибо на том уровне, на каком мы с ней понимали друг друга, слов уже не существует: там область вечного молчания. Где бы это могло быть? — не знаю, не ведаю, но так было в очах моей души).
И вот они явились: в синих в складку юбочках и белых блузках, мальчики — в пиджаках с желтыми металлическими пуговицами. Кое-кто с красными галстуками, прямо из школы, кое-кто успевал зайти домой переодеться. Я их отобрала из объемных папок с материалами районного литературного конкурса — отделы народного образования проводили такие в обязательном порядке и по количеству сданных работ отличали школы, директоров, педагогов почетными грамотами, и вообще, РайОНО — был их начальством, ослушание не допускалось. Сразу обратила внимание на 152ю школу (давшую, как выяснится позже, нашей несчастной родине Гайдара-младшего): разительное отличие во владении языком от моих бедных оксфордцев, по большей части провинциальных победителей математических олимпиад и выпускников спецматшкол, в лучшую сторону, несравненно лучшую; тут тебе и правильная рифмовка, при нуле мыслей и гипертрофии банальных незначительных чувств, раздувании самых обыденных житейских фактов: самодовольное мещанство, почти уже состоявшееся; и полная уверенность в праве на читательское внимание, и ладная композиция всех этих бесхитростных пустот — оказалось, писательские дети, район метро «Аэропорт»: претенденты на некогда, в оные лета, освободившуюся (не без участия Гайдара-старшего) нишу русской художественной интеллигенции во втором поколении. Тут-то я и сообразила, между прочим, — но это a propo — что нынче — на моем веку — социальный статус русской интеллигенции узурпировали вот эти самые обыватели престижных кварталов, владельцы шапок Войновича, и дети их — уже готовые обывательчики — как раз-таки и вырастят из себя, из своего подлинного — не сочиненного на литературный конкурс — внутреннего содержания слоган: отечество — там, где мне хорошо, где больше платят. Это была уже вполне сложившаяся внутри совка буржуазия, в самом что ни на есть ленинском смысле этого слова — если не в количественном (в масштабах шапок, унитазов, квартир и дач), то, так сказать, в качественном отношении: по мировосприятию: ярые адепты цивилизации потребления — на месте (географическом) проваленной идеи цивилизации созидания: котлована. Так или иначе — престижные кварталы информированнее, у них в домах книги, разговоры, сплетни — о самых известных и знаменитых, о конъюнктуре сегодняшнего дня, английский с детского сада, за которым следует спецшкола, и это все заменяет им глубокое образование, глубокую внутреннюю жизнь — жизнь духа (частицы от Святаго). Информированность пришла на замену глубокой духовной культуры и выражающей ее великой литературы. Потомственная информированность. Потомственная конъюнктурность — черта всех литературных парвеню, начиная от Жюльена Сореля и кончая Александром Адуевым. Они хотели стать писателями не оттого, что их распирало их внутреннее содержание, а ради высокого социального статуса, ради престижа: в Советском Союзе это был самый высокий социальный слой, по крайней мере, гласно — писатели и академики (социальная классовая сортность партфункционеров и гебешников не афишировалась). «Правильные» советские писатели имели все: деньги, каких было не заработать на производстве, в школе или в больнице, привилегии, дома творчества на самых фешенебельных курортах с бесплатным проживанием, дачи со всеми удобствами, престижные кварталы — лишь бы писали, что положено. И нюх у них на это дело был зверский.
А между тем русский интеллигент — было мировое понятие. Как английский джентльмен или коубой. Как самурай или альфонс. Как Дон Кихот Ламанчский или Гамлет (ибо образ в своем развитии стремится к понятию, и это самое мировое понятие «русский интеллигент», возможно, и сложилось из суммы образов великой литературы и личных впечатлений тех, кто сталкивался с воплощением этого понятия в лице Герценов, Тургеневых, Чеховых, Достоевских, подобно их героям, посещавших заграницу). От Александра Радищева — до князя Мышкина, от тургеневских девушек — до ленинградских блокадниц их отличали горячее неравнодушие к судьбам своего народа, готовность сделать для него, для людей вокруг, для детей и животных, для жизни все от себя зависящее, моральные обязательства, исключительная порядочность — на уровне категорического императива, страстные мучения мысли, всемирность: ведь дух вездесущ, это и есть его определяющее свойство. Естественно, такие люди оказались исторически беззащитны перед лицом пригредшего хама.
Тем не менее, такие люди в стране существуют, их полно, такими в большинстве своем и были мои оксфордцы, только они не на виду — они в глубине, в раковине национальной души: в провинции. Но если теперь их там заморят и изведут — шоковой терапией, конкурентной борьбой, рецидивом радиоактивного дарвинизма в холодных объятиях нового порядка — их не останется.
|
