Ольга Ивановна Татаринова
Non-fiction: «Кипарисовый Ларец», #8. Женя Саенко
О НАС : История мастерской
Он пришел впервые к нам на студию в сентябре 1997 года , молодой человек, проживающий в Штатах, под Вашингтоном, доктор микробиологии, занимающийся проблемами гемофилии — выпускник биофака МГУ, москвич, скучающий по дому. Друг друга Ильи Оганджанова. Пришел посмотреть, послушать, поснимать — с первоклассной японской аппаратурой, скромный, русый, с русофильской бородкой, слушал, снимал, наснимал на целый фильм о «Кипарисовом Ларце» — надеюсь, его материалы сохранятся лучше, чем материалы ОРТ, сделавшего году в восемьдесят девятом или девяностом фильм о студии для популярной тогда программы «Доброе утро». Ему позировали, чувствовали, может быть, себя кому-то интересными, в кои веки раз, читали лучшее, были в ударе. Он же мотивировал дело так, что собирает материалы об интересных людях России, культурных мамонтах конца времен, попросил координаты Микушевича и Витковского. Странно, но с этим молодым доктором микробиологии я также сразу почувствовала внутреннюю связь, это самое единобожие, хотя он и представился человеком, далеким от литературы. Прощались друзьями, снабдила его Нью-Йоркским адресом Яна Пробштейна — чтобы, заскучав по дому, мог сесть за руль или в автобус — и оказаться в совершенно московской атмосфере такого же ненормального литературного наркомана, какими он так заинтересовался — Бог его знает, по какой причине. Пожелала успехов в научной работе, как я поняла, серьезнейшего уровня, на рубеже мировых достижений. Думала о нем после его отъезда, представляла себе маленький американский городок, чистый, зеленый, уютный, пустенький, в котором делать нечего, кроме как сидеть до позднего вечера в лаборатории, а потом в пустом одноэтажном доме в несколько комнат — спален, как очень смешно для русского уха, по крайней мере, для моего, говорят американцы, читать под лампой русские книги — Бродского, а теперь вот и «Кипарисовый Ларец-3», и переписываться со своими московскими друзьями по интернету.
Через некоторое время получаю открытку — то ли из Австрии, то ли из Голландии, то ли из Бельгии, не в этом дело, а в том, что в конце письмеца — маленькое стихотвореньице, робко приписанное, по-английски. И что бы вы думали? — прелестное. Ну, думаю, Женя! Таки кропает. Но теперь уже по-английски. И пишу Яну, чтобы при встрече расколол его на предмет графомании. Оказалось — пишет. По-русски тоже. И тоже стихи. Талантлив, замечает Пробштейн, есть строчки, точки, запятые, звуки — которые изобличают... Но — «ученье свет, а неученых тьма», а тут, в Штатах, негде: Нью-Йорк наводнен по-черному русскоязычной графоманией четвертой волны, беспросветно. Приличной литературной компании ни одной. Окромя его, Пробштейна Яна Эмильевича, каковой Ян Эмильевич и берет на себя присмотреть за литературными шагами и подправить, если что не так, вновь открытое дарование.
Я сама убедилась в справедливости его замечания, увозя из Нью-Йорка чемодан прекрасно, по-американски изданных книг, которые насовали мне местные русскоязычные поэты на различных выступлениях и встречах со студентами в нескольких университетах, и придя в ужас от содержимого этих книг. Правда, в России примерно то же происходит после «перестройки»: богатые родители или любовники, или сами имущие авторы издают что-то несусветное на две тысячи долларов, кому-то несведущему, неокрепшей детворе, убежденной в непогрешимости печатного слова, попадет в руки — и идет растление языка, поэтической культуры, засоряется сам эгрегор (тонкий план, создаваемый этими самыми коллективными усилиями) русскоязычной поэзии. Уж коли вся советская литература ухнула в небытие — все помойки ею забиты, во главе с полными собраниями вождей, а школьные программы по-прежнему ни в чем не сориентированы после «Вишневого сада», приобретшего новую актуальность, — то чего уж, спрашивается, переживать из-за этого, мол, утильиздата, все равно эти книжки никто не покупает, их раздаривают родственникам и знакомым, и дальше этого дело с ними не идет. Не знаю, но поэтому и книжки с замечательными стихами не покупают: обжегшись на молоке, дуют на воду. Поэтому и кажется, что и поэзия погибла, и люди ее любить перестали. А все это неправда. Поэзию, истинную русскую поэзию сегодняшнего дня застят ТВ, Вишневские, пустопорожние «авангардисты», такой вот уродливый самиздат «за свой счет» — не знаю, как с этим быть. Не знаю, не знаю, но только институт литературных редакторов (сильнейшая сторона советской издательской тоталитарной индустрии) восстановить бы не помешало и без наличия в штате такового с соответствующими квалификационными подтверждениями издательских лицензий на раздавать направо и налево. Мне кажется.
Словом, мало-помалу Женя Саенко начал присылать и показывать стихи — и английские, и русские. И я обнаружила с печалью, что английские стихи его куда более благополучны с точки зрения языка. Ну что ж, сказала я себе, английский же проще — это вам каждый скажет, кто в теме. И правда, его английские стихи приняли сразу в нескольких изданиях, сразу заметили (как я уже говорила, стихи действительно хорошие и для американской поэзии необычные, заметные — в них чувствуется хорошее знакомство с европейской поэзией, многое напоминает об Уильяме Батлере Йитсе, да и русская поэтическая культура ощущается в отношении к звуку, в тонком фетовском, что ли, лиризме, ну и так далее), перепечатали в антологиях и огорошили литературной премией, да к настоящему моменту, кажется, уже и не одной. Признаться, я испытывала боль от этих сообщений — хотя радовалась за Женю, которого так сразу полюбила. Все, все, все было не в нашу пользу: и стихи на английском, и такое сразу признание, внимание к автору, такое поощрительное отношение... Станет ли он после этого связываться с русскими стихами, тратить на них время и силы, тем более, что я его столь строго сужу? А он уже там, можно сказать, состоявшийся американский поэт! Но приезжая в Россию (каждое лето или осень), он непременно приходил и ко мне, и на студию. Что вызывало во мне столкновение и бурю самых разнообразных чувств. Я так дорожила его привязанностью, образовавшейся за эти несколько лет, что готова была плакать, если бы он дал мне понять, что я его огорчаю или расстраиваю. Но он ничего подобного не выказывал, а только ровное и нежное внимание. Я же наседала на него — черкала карандашом тексты — все более и более, потому что он был несомненно талантлив, и я уже видела «в очах души», как говорил Гамлет, какими они должны быть в доведенном виде, его стихи. Это также случалось со мною уже не в первый раз. Сначала я «увидела в очах души» стихи начинающего Игоря Болычева, и именно такими они потом и оказались в лучшую свою пору. Потом примерно то же было с Ильей Оганджановым — в какой-то момент, когда он еще только пробовал перейти с рифмованных стихов на верлибр, я «увидела», какими «должны быть» его стихи, — и тоже получила в конце концов довольно точно воспроизводящие это видение тексты. В третий раз такое случилось с Женей Саенко. Последние русские стихи, которые я от него получила, были мало сказать стихами состоявшегося поэта — это был настоящий прорыв в поэзии сегодняшнего дня. Только духовно сильный, убежденный в своих внутренних ценностях человек мог так смело и безоглядно утверждать качества поэзии, давно, казалось бы, вытесненные чумой доморощенного постмодернизма, в эстетические каноны возведшего трущобный натурализм. Стихи Евгения Саенко красивы, музыкальны, выразительны, и главное — подлинны. В них мы слышим голос совершенно нового лирического героя нашего времени: человека, волею судеб давно живущего в Западном полушарии и смотрящего на свою родину со всеми ее трагическими перипетиями последних лет как бы со стороны и в то же время всею душой принадлежащего этой своей грустной родине. Эта интереснейшая лирическая коллизия представляет особую страницу в пестром как никогда калейдоскопе современной русской поэзии, особенно если учесть, что творческая манера Евгения Саенко, его стиховой почерк несут на себе печать хорошего знакомства и с иноязычной поэзией, ее историческими тенденциями и образными достижениями. Это придает русским стихам Саенко особый формальный шарм, необычность, некоторую даже экстравагантность. В то же время по своей музыкальности, просодическим особенностям, кантиленности, удивительным образом сопутствующей вполне современной «рваненькой» ритмике, — это совершенно русские стихи, единственные в своем роде:
Взгляни на весеннее небо
Взошел Орион над лесом
Над темной как вешнее поле дорогой
Неприкаян бездомен простор
Ни лета ни света но все-таки ближе до Бога
Ветер, и стоит к окну подойти
Воздух рванется в квартиру
Как в сердце тревога
Гудками пунктиром пути
Угрюмостью крыш перестуком капели железной дорогой
И так на краю темноты
Нахлынет в предчувствии вести, отъезда, острога
Что острым и горьким предчувствием
Душу пронзит
А было так много дано что и спросится много
***
Что-то у нас одно
Всероссийское в лицах
Снега у нас полно
Дождь может долго длиться
Если придешь к реке —
Боль что нутро изъела
Свыше и вдалеке
Храмы тут, в этом дело
Лес ли зубчат вдали
Елей берез и сосен
Небо что жаль забыть
Время такое — осень
Ржавчина на дубах
Над головою вечность
Молодость старость прах
Русская бесконечность
(1999)
***
Ну что еще в себе иным и тихим светом
умеешь напитать из глубины небес,
бездонной тишиной, а осени приметы —
как благость, как печаль, как синь, как благовест.
Куда из этих мест ты тронешься, пропащий,
куда судьба несет от собственной судьбы? —
здесь детство, юность, смерть, болезнь и день вчерашний,
трагедия и твердь, и отчие гробы.
Квадратными дверьми идя в провалы склепов,
хоть раз да оглянись — так день прозрачно свеж;
рябины кисть сорви — вот белый храм на этом,
на том — как на крови — о горечь горло срежь.
(1999)
***
Всяк живущий в России живет в первый раз и всерьез
Здесь и игры такие и климат судьба и природа
Посмотри и вздохни — воздух немощен зол и тверез
Долго ль подлость терпеть но страна эта женского рода
В октябре холодает страдает смирнеет земля
Здесь и вправду замерзнешь без печки загнешься без хлеба
Помолись лучше ночью без лишних надежд и без слез
Под разрушенным куполом церкви под куполом неба
Не унизь свою участь поскольку настанет сезон
На забелье поставить иконы наполнится мера
И не речью премьера посыпет эфир а ничейным зерном
Из которого хлеба не спечь да и саван не сделать
***
Над Охтой облака что твой потешный флот
Ботфортами Петра измеренное время
Заброшено в канал как яблоко плывет
Там шпили осенит холодный свет и темень
Над парками зажжет холодные огни
И птичье отлетит цыганское кочевье
И вот уже стволы одни как снегири
Но чуть светлы как тайная вечеря
Так вечереет век но лишь окно толкни
Сквозным пространством лоб остудит хмурый воздух —
На пригородный сесть и спрятаться вдали
В отчизне растворясь пока еще не поздно
Пока еще тропа назад не заросла
Пока язык ведет и время в изобилье
Пока душа жива увечна и тоска
Пока еще сильна и чувства не остыли
***
Я все отдам за этот свет,
За византийской позолоты
Прозрачный лист ручной работы;
Осенний воздух лечит бред.
Я все отдам за этот брег —
Так много слов дано от Бога:
Сугробы снега у порога
Полярный ветер наметет.
Я все отдам за нищий быт,
За обнаженье ткани жизни —
Одно мгновение в отчизне,
Сквозной в летящих листьях свет.
***
Что же сказать, возвратившись из Рима,
ведь графоманству положен предел;
впрочем, душа моя так нелюдима,
что этот мир я воспеть не посмел.
И не воспел его в городе жарком,
пыльном и древнем, и страшном вполне,
возле фонтана с нимфой, русалкой,
тихо лежащей на тихой волне.
И отражением схожей с наядой,
и нереидой, а лучше еще —
над головою с зеленой плеядой
в темном лесу, в допотопном хвоще;
Русских полей уцененные ситцы,
азы и святцы последних криниц,
в небе отчизны пресветлые спицы —
Аргус всевидящий, августа свет!
В кронах скрывается воинство птичье,
в небе небесного воинства цвет:
те, что подступят в слепящем обличье, —
нет им числа, и названия нет.
(Стихотворение, написанное в Японии, в командировке):
В день осенней Срединной луны,
Покидающей стены и башни,
Отраженьем в реке день вчерашний
Проплывая колышет челны.
Это, Господи, русский уезд,
Голос пьяный, дурной, как японский,
На мосту полусгнившие доски,
Так что лучше, пожалуй, в объезд.
Ибо холод осенней воды
Забирается быстро в суставы,
Не спасает сакэ. И состава
Слышен голос от пятой версты.
Это, Господи, наша страна,
Мы зовем ее также Отчизной,
Русью-матушкой, родиной. Тризна
По Олегу и ныне слышна.
В нашей волости ровный тростник,
Он высок наподобье бамбука.
И муку перемалывать в муку
Деревенский ручей не отвык.
Сколько жизней — своя лишь одна.
Я спросил у церковной иконы,
Отчего мне слышны лишь вороны,
Только прошлое смотрит со дна.
Русский дух от страстей не отвык.
А срединное царство — пространно.
Пала с неба небесная манна —
И от света немеет язык.
Сил небесных ряды и полки
Пусть напишет художник на шелке —
И стерней проступающий колкой —
Вертикальный иероглиф строки.
(2001)
За свои научные достижения такой человек как Евгений Саенко вознагражден уже тем, что его труды продлевают жизнь тысяч людей во всем мире, а то еще и Нобелевскую премию получит вместе со своими сотрудниками, его же русские стихи — это только нам, только для нас, ему за них ничем не воздастся, это уж как водится на нашем свете, кроме благодарных щемящих чувств, какие они у нас вызывают, — в узком кругу «Кипарисового Ларца», в наши печальные русские времена, полные социального отчаяния. Но зато какая в них духовная мощь, какая моральная поддержка для читающих эти стихи, которые обращены не к советскому, рухнувшему в нас, а к вековому великоросскому, что и составляет, по чувству поэта, неубывающую красоту и силу нашей земли. Естественно, русские стихи Саенко впервые опубликованы в интернет-газете Александра Москаленко «Кипарисовый Ларец», теперь они уже появились и в Нью-Йоркском русском «Новом журнале». Надеюсь, они сохранятся, с помощью провидения, в нашем литературном наследии.
|
